Рассказы от Анны Медь

По телевизору, на экране которого в правом нижнем углу расплылось желтоватое пятно... от выгоревшей со временем матрицы, бодрая девица втирала в колено крем. Девица улыбалась так широко, будто от этого крема у нее не только прошел сустав, но и выплатилась ипотека. Я нажала на залипающую кнопку пульта, выключая звук. Зовут меня Еленой Борисовной, для редких знакомых – Леной. Жизнь у меня сложилась так, как она обычно складывается у большинства: муж ушел десять лет назад, сын вырос, переехал в город и теперь присылает одинаковые стикеры с котами на все праздники в мессенджере. Я живу в дачном поселке, который давно превратился в стихийный частный сектор. Место у нас глухое, асфальт заканчивается за два километра до нашей улицы, а водопровода нет вообще. За водой все местные ходят на перекресток, к старому колодцу. Колодец этот – отдельная песня. Деревянный сруб давно почернел, оброс снизу густым зеленым мхом, а тяжелая цепь, на которой висит общественное ведро, ржавая и вечно пачкает ладони рыжим налетом, который потом не отмыть ни мылом, ни жесткой губкой. На самом углу этого перекрестка, за покосившимся штакетником из необрезной доски, жила Анна Степановна. Ей было под девяносто. Выглядела она всегда одинаково: темно-серое драповое пальто, перешитое, наверное, еще в восьмидесятых, коричневые фетровые боты с замками спереди, и синий платок в мелкий белый горох. Платок этот всегда был завязан узлом под острым подбородком, ни одна седая прядь не выбивалась. Однажды в начале ноября, когда дороги развезло, к ее калитке подъехала белая «Нива» с надписью «Соцзащита». Я в тот момент стояла у своего забора, пытаясь отчистить скребком налипшую на лопату глину, и все видела и слышала. Из машины вылезла молодая девчонка в тонкой куртке и модных ботильонах, которые тут же ушли в грязь по щиколотку. Девчонка брезгливо сморщила нос, достала папку и подошла к штакетнику. Анна Степановна в это время сидела на крыльце и перебирала лук-севок, складывая хорошие луковицы в эмалированный таз, а гнилые отбрасывая в сторону. – Бабушка! – звонко крикнула девчонка, переминаясь в грязи. – Анна Степановна? Мы от администрации. Вам соцработник положен. Дрова носить, за водой ходить, продукты из автолавки забирать. Бесплатно! Анна Степановна не подняла головы. – Не надо мне, – ответила она. – Я сама. – Ну как сама, тяжело же! – девчонка шмыгнула носом, пытаясь вытащить увязший каблук. – Зима скоро. Нам отчетность нужна, что вы под присмотром. Дайте паспорт, я бумагу заполню. Только тогда старая женщина подняла лицо, взяла тряпку, тщательно вытерла руки от земляной пыли, положила тряпку на край таза. – Покуда ноги ходят, чужих рук в доме не будет, – произнесла она. – Как лягу – тогда и приходите. Иди, девка, сапоги испортишь. Она встала, подхватила таз, уперев его в бедро, и ушла в сени, аккуратно прикрыв за собой дверь. Девчонка потопталась, тихо ругнулась сквозь зубы, соскребла грязь с подошвы о нижнюю жердь забора и уехала.

Я привыкла думать, что мужчин после семидесяти интересуют только вечерний выпуск новостей на НТВ... глубина луж возле теплицы с помидорами да регулярность утреннего стула. Мой отец, Федор Васильевич, именно этим и жил. Еще его волновали парковые птицы. Каждое утро, ровно в восемь, невзирая на стреляющую поясницу, которую он с вечера натирал пахучей мазью с пчелиным ядом, отец брал засаленную холщовую сумку с остатками «Дарницкого» и уходил, шаркая растоптанными ботинками по линолеуму. Мы с братом за глаза посмеивались: дед окончательно мутировал в мультяшную бабку. Не хватало только пухового платка и спиц. Скажи мне тогда кто-нибудь, что эти утренние походы закончатся тем, что я буду сидеть на родительской кухне, глотать успокоительное прямо из пузырька и смотреть, как дергается мамин подбородок, – я бы посоветовала этому человеку проверить голову. Но вышло именно так. Мама, Нина Георгиевна, реагировала на отцовские сборы стуком посуды. Ей недавно стукнул восемьдесят один год. Слух падал, и наш семейный быт давно свелся к тому, что мама остервенело терла сковородки пищевой содой, отец шуршал страницами кроссвордов «Тещин язык», а общались они так: – Федя, хлеб купил?! – Чего? – Хлеб, говорю, купил?! «Ему поговорить не с кем» – почему отец каждое утро уходил к голубям – Да не кормит он никаких голубей, – пыхтела мама, с силой оттирая пригоревшее молоко с плиты, когда я приехала в субботу, и привезла им творог да таблетки от давления. Она грузно осела на табурет, вытирая руки о застиранный вафельный фартук. – Птицы эти ему даром не сдались. Гадят только на скамейки. Ему поговорить не с кем, Ленка. Я-то глухая, половину слов не разбираю, только киваю. Внуки выросли, в телефонах своих сидят. Вот он и идет к птицам. Голуби хотя бы прилетают. Жрут и не орут: «Дед, заладил одно и то же!». Я перекладывала творог в стеклянную миску, а под ложечкой противно сосало. У меня горел квартальный отчет, у сына Костика висела пара «хвостов» в институте, у мужа накрылся стартер в «Рено». Мы вечно куда-то неслись. А отец застрял. В эпохе, где чай заваривали в пузатом заварочном чайнике, а не бросали бумажный пакетик в кружку. Отец уходил в парк как на смену. Возвращался, вешал кепку на рожок вешалки, долго мыл руки вонючим дегтярным мылом и садился за стол. На мои расспросы бурчал: – Нормально. Сыро. Гули сегодня вялые». И скреб ложкой по дну тарелки. В конце мая к ним приехал мой Костя. Ему стукнуло двадцать, он носил безразмерное черное худи с какими-то иероглифами и телефон из рук выпускал, только когда шел в душ. Я отправила его к старикам с четким заданием: вынести на помойку старые рассохшиеся рамы с балкона и поменять прокладку в кране, из которого вторую неделю капало на нервы. Костя приехал невыспавшийся. Бросил в коридоре рюкзак. Дед молча кивнул ему из кресла, а бабушка тут же загремела противнями – напекла пирогов с капустой. Костя жевал их, запивая остывшим чаем, и безостановочно листал ленту в экране. Никто ни с кем не разговаривал. А на следующее утро Костя вдруг вызвался пойти с дедом. – Ба, я с дедом пройдусь, – пыхтя, он натягивал кроссовки в прихожей. – Шагомер надо добить. Мама уронила кухонное полотенце. – Иди, Костенька, иди. Воздухом подышишь. Что внук тайком записал на парковой лавке Они ушли. Восьмидесятишестилетний старик в выцветшей штормовке и парень в беспроводных наушниках. Как потом рассказывал Костя, первые минут двадцать они сидели на облупленной скамейке молча. Дед методично крошил батон.

Илья до тридцати лет не подозревал, где в доме лежат чистые носки... до моего появления Валентина Петровна подавала их ему прямо к кровати. Но он так бережно держал меня за руку на первом свидании, что я решила: наша любовь перевесит все. Наивная была, конечно. Настоящая проверка началась с Павлика. Когда ему исполнилось три месяца, в нашей квартире разразился скандал – и все из-за пачки одноразовых подгузников. – Ты что, Аня? – Валентина Петровна аж побледнела, увидев на пеленальном столике яркую упаковку. – Ты кого вырастить хочешь? Инвалида? Там же парниковый эффект! У мальчиков все устроено иначе, там же… Там же все просто сварится! Она прижала ладонь к горлу – так искренне перепугалась, что Илья, заглянувший в комнату, тут же встал на ее сторону. – Ань, ну правда, – он смотрел на меня виновато, но упрямо. – Мама дело говорит. Она меня как-то вырастила без этой химии. Зачем рисковать? Я попыталась возразить, но Илья только поморщился: – Анечка, ну ради моего спокойствия. Что тебе стоит уступить? Так они дружным фронтом объявили подгузникам бойкот. Валентина Петровна в тот же день притащила из аптеки рулоны марли и гору байковых пеленок. – Вот, как положено, – торжественно выложила она все это «богатство» на стол. – Натуральная ткань. Никакой химии. Я Илюшу на таких вырастила. Первую неделю я еще спорила. Читала статьи вслух, показывала на телефоне рекомендации педиатров – бесполезно. – В интернете за деньги пишут, чтобы вы эту отраву покупали! – отрезала свекровь. Павлик мочился каждые двадцать-тридцать минут. Марля промокала мгновенно, холодный ком сбивался между ножек, и сын заливался криком. Ночью я вставала к нему раз по восемь-десять. Стоило задремать – из кроватки снова доносилось хныканье. Я меняла пеленку, подмывала его, укачивала, проваливалась в сон на полчаса, и все начиналось сначала. Днем я стирала, кипятила в огромном баке и гладила с двух сторон горячим утюгом, Валентина Петровна строго следила, чтобы «микробов не было». Квартира превратилась в прачечную: на батареях, на дверях, на натянутых через всю комнату веревках висели бесконечные тряпки. Пахло сыростью и кислым паром. А в соседней комнате мирно похрапывал муж. Ему свекровь категорически запретила вставать: – Илюше надо отдыхать, он кормилец! А ты, Анечка, мать, это твоя обязанность.

Отцовские часы брат снял с тумбочки в первый же вечер Просто подошел, взял, сунул в карман толстовки по-хозяйски, не глядя на меня. – Мне на память, – сказал Валера. – Я же сын. Сын. Будто я – соседка, которая случайно тут оказалась… *** Мне уже немало лет, я веду танцевальный кружок при доме культуры в Дмитрове. Учу девчонок держать спину и не бояться выходить на середину зала. Сама всю жизнь спину гнула, вот, видимо, и учу тому, чего не умею. Родители наши жили в старенькой двушке, в которой мы с Валерой и выросли. Когда они ослабли, рядом оказалась только я. Брат жил в соседнем городе, у него семья, работа, дела, навещал он родителей разве что по большим праздникам. Приезжал с тортом, громко смеялся за столом, обещал «на той неделе заняться балконом» и уезжал. Балкон так и остался незастекленным. А я ездила к ним через день. После кружка, уставшая, с гудящими ногами, заворачивала в магазин, тащила сумки наверх пешком, потому что лифт у них вечно не работал. Мыла, готовила, стирала, выслушивала. Сидела ночами, когда маме становилось плохо. Отец под конец почти не вставал, и я переворачивала его, кормила с ложки, меняла белье. Я помню, как однажды позвонила брату, мол, отцу совсем худо, приезжай, побудь с ним хоть выходные, я с ног валюсь. Он вздохнул в трубку: – Роза, не могу. У меня отчет горит. И не приехал. Я справлялась. А что мне оставалось – бросить родителей и тоже сослаться на отчет? Я возила своих учеников на конкурсы и мчалась обратно, к родителям. Научилась спать урывками, по-солдатски, вполуха. И ни разу не услышала от брата «спасибо» или «давай помогу». Зато потом, когда все кончилось, услышала такое: «квартира моя». Когда мама ушла, я держалась. Когда вслед за ней ушел и отец, я как-то разом постарела, будто опустел не только их дом, но и я сама. Квартира стояла такая тихая, что первое время я боялась туда входить. А Валера приехал на следующий день после того, как мы остались без отца, и начал распоряжаться. Отцовский инструмент, хороший, еще советский, он сразу определил себе: – Заберу в гараж, тебе ни к чему. Он ходил по квартире и что-то там прикидывал. А я стояла и молчала. Не до споров мне было. Я думала, мы хотя бы горе разделим. Оказалось, делить он собрался другое. За один вечер он обошел квартиру, как покупатель. Холодильник – «рабочий еще, заберу на дачу». Телевизор – «забирай, у меня плазма». Мамину швейную машинку – «продадим, кому она нужна». Я слушала и не узнавала брата. Тот, с кем мы делили детскую, спокойно оценивал вещи, которых мама касалась еще на прошлой неделе. – Квартира, конечно, отойдет мне, – обронил он между делом, заглядывая в шкаф. – У тебя своя есть. А у меня дети. Я тогда ничего не стала ему отвечать. Вскоре он развернулся всерьез. Как-то приехал с женой, и они стали разбирать мамины вещи, посуду, скатерти, постельное. Раскладывать на кучки: что себе, что на выброс. Меня даже не позвали. Я узнала случайно, когда приехала полить цветы. – О, Роза, – Валера даже не смутился, – а мы тут вот разбираем. Бери, если что приглянется, не стесняйся. Хотя зачем тебе старье? Старье… Мамины крахмальные салфетки, которые она доставала по праздникам. Отцовские письма с флота. Для него это старье… – Валера, может, не будем торопиться? – произнесла я тихо. – Рано ведь еще. И недели не прошло. – А чего тянуть? – он сложил в коробку мамин сервиз, который мне с детства не разрешали трогать. – Жизнь идет. Я вот думаю квартиру продавать. Деньги лишними не бывают. «Деньги лишними не бывают» – это точно. За все время брат только раз прислал мне на карту деньги. И то потом требовал их назад и не угомонился, пока я их ему не отдала. Все было на мне, в том числе сиделка, которая подменяла меня, когда я однажды приболела… Я подошла к дверному косяку, провела пальцем по полустертым отметкам. Верхняя – Валерина, он всегда был выше. Пониже – моя. Отец отмечал нас тут каждую весну. Для брата теперь это была просто стена. Я вышла на лестницу, чтоб он не видел моего лица, и встретила соседку, тетю Веру, которая знала нас еще детьми. – Что, Розочка, делит уже имущество братец-то? – она покачала головой. – А ведь это ты возле родителей ночей не спала. Я все видела. Весь подъезд видел. Где он был? А теперь, гляди-ка, первый в очереди. Ты смотри, не дай себя обойти.

Я была уверена, что знаю о своей жизни все До того момента, пока узкая полоска старого деревянного плинтуса с противным, сухим хрустом не отвалилась от стены, образуя темную щель… Мне сорок. С Вадимом мы вместе пятнадцать лет. Мы привыкли каждый вечер садиться за кухонный стол, раскладывать квитанции за коммуналку и скрупулезно высчитывать, сколько можно отложить на отпуск, а сколько придется отдать за бэушную зимнюю резину. Я гордилась этой прозрачностью. Мне казалось, мы тянем эту лямку вместе. Все началось, когда Вадим уехал в Тверь на три дня в командировку. Я решила сделать ему сюрприз: купила три рулона моющихся обоев и наняла студента, чтобы он обновил нам стены. Паренек, представившийся Серегой, пах дешевым куревом и энергетиком. Он яростно скреб стену, снимая слои пожелтевших газет восемьдесят девятого года, а я сметала труху в строительный мешок. Потом мы взялись за плинтус, и я обнаружила сверток. Он представлял собой плотный черный пакет для мусора, туго, в несколько слоев перемотанный желтоватым скотчем. Я принесла из кухни ножницы. Когда лезвия прорезали липкую ленту и пластик, на грязный линолеум вывалились банковские пачки.

Телефон молчал пять лет, и Варвара уже привыкла... как привыкают к шуму холодильника или к тому, что колени по утрам не гнутся. Она жила на Завеличье, в панельной двушке на четвертом этаже возле школы на Коммунальной. Герман покинул ее одиннадцать лет назад, и с тех пор квартира стала на размер больше, вроде все на месте, а пусто. Кресло его стояло у окна, продавленное, с протертыми подлокотниками, и Варвара иногда клала туда подушку, чтобы не так бросалось в глаза. В квартире пахло вареной крупой и чем-то аптечным, то ли мазью, то ли бальзамом, который Варвара мазала на колени перед сном.

Машина сына въехала в калитку в субботу к полудню и из нее, как горох из стручка, посыпались люди. Илья, Нелли, незнакомые парни с девушками, чей-то ребенок с самокатом. И сразу стало шумно. – Мам, привет! – Илья чмокнул меня в щеку на бегу. – Мы ненадолго, шашлык пожарим и поедем. Мясо они взяли. А хлеб, соль, лук, овощи, посуду, мангал, дрова, салфетки и место – все это, как водится, нашлось у меня. Я работаю продавцом в продуктовом, на ногах целый день, и дача моя – единственное, ради чего я живу с весны до осени. Клочок земли под Воронежем, который я благоустроила одна, без мужа. Мы с ним разошлись, когда Илья был еще школьником. Каждую грядку тут я перекопала своими руками. Руки у меня от земли и работы обветренные, грубые, в трещинах, зимой не отмываются. Зато на моих грядках растет такое, чего в магазине не купишь. И помидоры с кулак, и сахарная клубника в половину ладони, и флоксы, каких ни у кого в округе нет. Я этим тихо гордилась. Я обрадовалась сыну. Я всегда ему радуюсь. Всю неделю я ждала этих выходных, как праздника. Думала: вот соберемся, посидим, поговорим по-человечески. Я ведь по Илье скучаю, он давно живет своей жизнью, заезжает редко, все некогда ему. Они расположились в беседке. Парни врубили музыку, девушки разложили на столе свои телефоны, поставили бутылки. Ребенок погнал самокат прямо по дорожке между гряд, ломая укроп. Илья развел огонь. Дальше понеслось привычное: – Мам, а где шампуры? – Мам, а соус есть? – Мам, а хлеб порежь. – Мам, а у нас стаканчики кончились. Я резала, носила, подавала, подкладывала. Бегала от мангала к дому и обратно. Спина к вечеру ныла хоть плачь, не разогнуться. А компания ела, пила, хохотала и снимала веселье на телефоны.

В кармане осеннего пальто лежало кое-что интересное… Последние двадцать лет я работала в читальном зале районной библиотеки. В то утро я сидела за деревянной кафедрой, обмакивала жесткую кисточку в баночку и подклеивала растрепанный корешок зачитанной до дыр книги. За окном мокрый ноябрьский снег лепил на мутное стекло серые кляксы. В библиотеку заходили редко. В основном это были пенсионеры и студенты. На моем столе стоял алюминиевый термос с черным чаем и лежал бутерброд с докторской колбасой, завернутый в шуршащий целлофановый пакет. Мой бывший муж Витя ушел от меня ровно пятнадцать лет назад. Он собрал вещи в один чемодан. Коричневый, пластиковый, с отломанным левым колесиком. Он долго сопел и ковырялся в тесной прихожей с молнией, которая постоянно заедала на углах. Я стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на его лысеющую макушку, покрытую мелкими блестящими каплями пота. Он молчал. Просто пыхтел над заевшим бегунком. Потом вытер руки о вельветовые штаны, взял чемодан за пластиковую ручку и вышел. Оля, моя дочь, звонила по вечерам. На заднем фоне в трубке всегда что-то гудело. То ли старая стиральная машинка на максимальных оборотах отжима, то ли кухонная вытяжка, которую давно пора было почистить от жира. На плите у нее что-то громко шипело, она отвлекалась, кричала куда-то в сторону: – Пашка, не трогай, горячо! Дочь с мужем и сыном жили в ипотечной двушке и едва-едва тянули. Я тоже едва тянула, поэтому говорить нам было особо не о чем. В отделении почты на углу улицы Строителей всегда стоял тяжелый канцелярский запах. Очередь к единственному работающему окну двигалась со скоростью сонной осенней мухи. Передо мной переминался с ноги на ногу грузный мужчина в болоньевой куртке. Окно оператора было наполовину загорожено потертым оргстеклом с полукруглой прорезью снизу. Я просунула в щель стопку квитанций и три тысячные купюры. Получила сдачу и на мелочь купила лотерейный билет. Мама всегда так делала и иногда даже выигрывала по мелочи. Эта привычка передалась и мне, только я тоже ничего особенного не выигрывала. Один раз, разве что, выиграла пятьсот рублей… Зачем купила? А не знаю. По привычке, наверное. На улице зарядил мелкий, колючий дождь со снегом. Резкий порыв ветра тут же вывернул мой старый складной зонт металлическими спицами наружу. Пытаясь справиться с заедающим механизмом, я сунула билет в правый карман пальто цвета увядшей сливы с потертыми роговыми пуговицами. Левая нога в демисезонном сапоге моментально промокла, вода просочилась сквозь отходящую подошву, и пятка противно захлюпала. Мимо пронеслась грязная белая «Нексия», окатив мои колготки серой жижей из лужи. Домой я дошла, стуча зубами от холода. О билете я сразу же забыла. Ноябрь тянулся, как густой обойный клей. Заболел внук, я ездила к Оле через весь город на дребезжащем трамвае и сидела с Пашкой, пока дочь была на работе. В семь вечера приходила Оля, мы пили чай и говорили о Пашке. Оля со смехом вспоминала, как в детстве у нее выскочило аж четырнадцать штук чирьев на пятой точке, и я заставляла ее пить дрожжи. Потом со смены возвращался зять. Он молча разувался, вешал тяжелую рабочую куртку на крючок и шел на кухню, шаркая резиновыми тапками. Оля разогревала ужин, мы вместе ели, потом я ехала к себе. В те выходные, когда Пашке, наконец-то, стало лучше, я решила убрать в шкаф осеннее пальто, потому что уже перешла на пуховик. Я положила его на гладильную доску. Проверила левый карман – пусто. Полезла в правый и вытащила на свет божий ссохшийся носовой платок, чек из продуктового и лотерейный билет. Края у него загнулись, на черном штрихкоде прилипла серая шерстяная ворсинка.

На прощание с дворничихой из третьего подъезда пришел весь дом Хотя при жизни с ней никто толком и не разговаривал. Любовь Сергеевна появилась во дворе на Губкина восемь лет назад, просто возникла однажды утром с метлой в руках, и все решили, что так было всегда. Неприметная женщина. Невысокая, в синем рабочем халате поверх чего-то теплого, в рабочих ботинках, которые не менялись ни зимой, ни летом.

Муж бросил меня, когда мне стукнуло пятьдесят три Он не хлопнул дверью, не оставил записки на холодильнике. Просто однажды не вернулся с работы. Позвонил Станислав только утром: – Агат, я это. Пожить отдельно хочу. Ну, в общем… И вот так. Без «прости», без «мне нужно подумать», без даже «ты ни при чем». Просто «пожить хочу отдельно», да и все тут. *** Мы со Станиславом были молчаливой парой. Двадцать восемь лет совместной жизни, и последние десять из них мы говорили друг с другом так, как разговаривают с кассиршей в магазине. Вежливо, коротко, по делу. Я работала учительницей начальных классов в школе напротив нашего дома, через дорогу перейти – и ты на месте. Двадцать шесть лет в одних стенах, прописи, палочки, таблица умножения, елочки из цветной бумаги в декабре. Дети выросли и разъехались. Лешка уехал в Тверь на завод, Полинка с мужем подались в Петербург. Станислав снял комнату на другом конце города у какой-то бабульки. Я узнала от Нюры из третьего подъезда, она работала на почте и знала про наш город все, включая то, чего знать не следовало. Нюра рассказала мне это, стоя в очереди на кассу, и лицо у нее было такое, будто она сообщала о стихийном бедствии. – Агата, ты держись. Мужик, он как кот, нагуляется и вернется. Не вернулся. *** Два месяца я прожила как под водой. Ходила на работу, проверяла тетрадки, варила себе пельмени из пачки и ложилась спать как можно раньше. Яна пришла в субботу. Без звонка. Мы с ней были разные как день и ночь. Если я по жизни ходила тихо и старалась не мешать, то Яна занимала собой все пространство, от порога до окна. Округлая, мягкая, но при этом быстрая, как мячик, который скатился с горки. Она прикусывала губу, когда думала, а думала она всегда вслух. Работала Яна кладовщицей, а по выходным вела танцевальные занятия в городском ДК. Для таких, как она сама говорила, «дам за полтинник, которым надо двигаться, а не сидеть». – Ты чего в темноте сидишь? – Яна прищурилась на меня. – Агата. Хватит реветь. Одевайся. Но я даже не ревела, я просто сидела в полутемной кухне, и на душе у меня было пусто. – Пой-дем! – потянула меня подруга. – Куда?